НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Пошел Давид и с торжеством перенес ковчег Божий из дома Аведдара в город Давидов (…) Давид скакал из всей силы перед Господом; одет  же был Давид в льняной ефод. Так Давид и весь дом Израилев несли ковчег Господень с восклицанием и трубными звуками. Когда входил ковчег Господень в город Давидов, Мелхола, дочь Саула, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего пред Господом, уничижила его в сердце своем (…) И сказал Давид Мелхоле: (…) пред Господом играть и плясать буду.
2 Книга Царств, 6:12-22.
 
Богоотец убо Давид пред сенным Ковчегом скакаше, играя…
Преп. Иоанн Дамаскин, Канон Пасхи, Песнь 3
 
Библейское свидетельство о пляске царя Давида при перенесении Ковчега Завета в Иерусалим из дома Аведдара Гефянина (2 Цар. 6:12-23[2]) интересно для христианской экзегезы, вероятно, по той же причине, что и для иудейской: оно предлагает достаточно нетривиальную парадигму богослужения, неожиданную и весьма оригинальную модель «предстояния» праведника перед Господом.
 
Рассматриваемое место 2 Книги Царств (по иудейской и западной номенклатуре, 2 Книги Самуила) странно не только по своему содержанию, но и по изложению, явная неоднозначность которого отобразилась на совершенно разных переводах. Не углубляясь в анализ библейского текста, укажем лишь один важный для нашей темы момент.[3] Из трех глаголов, описывающих действия Давида (mkrkr, pzz, skhq), два последних однозначно указывают на танец и игру, и соответственно переведены на греческий в Септуагинте (ὀρχέομαι, παίζω, 16:16, 16:21). Проблему представляет многозначный первый глагол mkrkr (16:14, 16) «возвращаться, отступать, повторять; ударять по струнам; обращать, окружать, вертеть; кружиться вихрем, неистово плясать».[4] Хотя большинство современных комментаторов понимают это слово именно в последнем смысле,[5] древний перевод Септуагинты – и вслед за ним славянский перевод[6] – избирает скорее значение игры на струнных инструментах.[7]  Впрочем, здесь тоже все не так просто, ведь редкий греческий глагол ἀνακρούομαι отчасти покрывает полисемию еврейского слова: «поворачивать, давать обратный ход, брать свои  слова обратно; делать разбег, ударять по струнам; начинать речь или песню»,[8] – а библейские словари предлагают для нескольких мест, включая наше, еще и гипотетические варианты «пророчествовать под музыку»[9] и, опять же, «танцевать».[10] Итак, отметим, что Септуагинта, с которой имели дело все византийские толкователи,[11] заведомо отсекает представление о неистовой пляске или вихреобразном верчении Давида, и все же предоставляет ему не только ударять по струнам и петь пророческие песни, но и танцевать или водить хоровод.
 
Как ни странно, греческие отцы Церкви вовсе не игнорировали это обескураживающее место и достаточно охотно комментировали его. Что привлекало их в этом рассказе? Многих церковных писателей и поэтов волновал острый контрапункт между устрашающей историей Озы (6:6-7) и радостным повествованием о Давиде. Оза, не совершив, на первый взгляд, ничего ужасного, подвергается гибели за одно лишь прикосновение к святыни. Давид, напротив, ведет себя рядом со святыней весьма непринужденно и раскованно, – и отнюдь не подвергается наказанию; напротив того, возмущенная его поведением супруга за свой упрек наказывается бесплодием (6:16, 20-23). Загадочную историю о гибели Озы тщательно расследует экзегет антиохийской школы блаж. Феодорит Кирский (IV – V вв.), в виде противовеса говоря о пляске «уязвленного любовью» Давида.[12] Этот контрапункт между страхом и любовью многократно обыгрывает и литургическая поэзия: «Яко одушевленному Божию Кивоту да никакоже коснется рука скверных.  Устне же верных Богородице немолчно глас ангела воспевающее…».[13]  Приведенное песнопение чествует вход трехлетней Девы Марии в Иерусалимский Храм.[14] Дерзновение Богородицы –  одушевленного Ковчега Завета, входящего во Святая Святых, – вдохновляет верующих, несмотря на трепет перед святыней, безбоязненно сопровождать Ее шествие песнями. Давидова любовь побеждает страх перед участью Озы, – это традиционная формула зачина разнообразных жанров литургической поэзии.
 
Дерзновение песнописцев подводит нас к главному мотиву святоотеческих комментариев: царь Давид, сопровождающий Ковчег Завета, учит нас правильно праздновать. Богоотец[15] Давид оказывается классическим примером «празднолюбца» – т.е. любителя, «украсителя» или же «корифея» церковных празднеств:[16]  как напоминают гимны главного христианского праздника – Воскресения Христова, «Богоотец убо Давид пред сенным Ковчегом скакаше, играя…»
 
Но тут, как показывает история, не обошлось без жарких дебатов. Дело в том, что христиан ранневизантийского периода, только что массово обращенных из язычества, отнюдь не приходилось силой тащить на праздники. Многие церковные авторы этого времени сетуют, что верующие либо, ничтоже сумняся,  посещают языческие торжества, предпочитая светские представления в театре и на ипподроме церковным собраниям, – либо придают самим христианским празднествам выразительно языческую окраску. Так вот, трактат римского автора Новациана О зрелищах свидетельствует, что эта практика подкреплялась теоретическими аргументами, где не последнюю роль играл библейский эпизод с перенесением Ковчега Завета. По словам Новациана, многие христиане открыто посещали языческие зрелища, оправдываясь ссылками на Библию: «Где, – спрашивают, – это упоминается в Писании? Где это запрещается? Напротив, не только Илия был колесничником Израиля, но даже Давид плясал перед Ковчегом».[17]  Выдвигались, конечно, и другие аргументы: Ветхий Завет много говорит об инструментах и танцующих, да и в Новом Завете Апостол Павел сравнивает духовную жизнь с соревнованиями в беге, упоминая и их обычную награду – венцы.  «Однако, – заключает Новациан, – лучше бы им не знать Писаний, чем читать их так. Они неправильно толкуют благоразумные поступки и слова, описанные, чтобы разжечь в нас стремление к спасительным вещам, – а не к зрелищам».[18]
 
Как же толковать эти поступки правильно? В IV в. святитель Григорий Назианзин формулирует свой ответ на эту полемику. Он противопоставляет шумным языческим торжествам иудео-христианское празднование в честь Единого Бога.
 
Заменим тимпаны гимнами, постыдные лигисмы и песни – псалмопением, театральное рукоплескание – рукоплесканием благодарственным и стройным движением рук, смех – размышлением, пьянство – мудрой беседой, жеманство – степенностью. Если же тебе, как участнику торжеств и любителю празднеств (ὡς πανηγυριστὴν καὶ φιλέορτον), надлежит плясать  –  пляши, но не пляской бесстыдной Иродиады, делом которой была смерть Крестителя, а пляской Давида при упокоении Киота, в чем я усматриваю таинство подвижного и свободного шествования перед Богом.[19]
 
Григорий выстраивает два параллельных образных ряда, сопоставляя их порой достаточно непредсказуемым образом. Церковные гимны противопоставлены игре на музыкальных инструментах, Псалмы Давида – развратным песням («лигисмы» – низовой песенный жанр, так сказать, византийская эстрада[20]). Не совсем понятно, что именно Григорий противопоставляет театральным аплодисментам: возможно, «евхаристические рукоплескания» (κρότον εὐχαριστήριον) означают аплодисменты, которыми верующие в его времена встречали проповедь священника, а «стройные движения рук» (χειρῶν πρᾶξιν εὔηχον) – священнодействия иерея; хотя «благозвучная практика наших рук» (совсем буквальный перевод) также может подразумевать и просто дела милосердия – танец самой христианской жизни. Далее, философская беседа – или, в литургическом контексте, возможно, проповедь – заменяет пьянство, смех и томное жеманство. Кстати, хохот и томление, γέλως и θρύψις, могут указывать и на противоположные полюсы неуравновешенной низовой музыки – ее задорные и заунывные лады (тогда как древней церковной музыке вовсе не было свойственно деление на «покаянный» минор и «торжественный» мажор[21]).
 
Однако, наконец, дело доходит  и до танца: если тебе следует плясать (ὀρχήσασθαι δεῖ σε – не «угодно», и даже не «нужно», а прямо «надлежит», «полагается») – то пляши, как Давид перед Ковчегом. Эти слова святителя легко принять за иносказание. Так в русском переводе[22] мы читаем о «таинственном знамении», во французском[23] – о «таинственном символе», но в оригинале Григорий не толкует ни о «знаках», ни о «символах» –  он говорит именно о «таинстве легкого и подвижного шествования согласно Богу» (εὐκινήτου καὶ πολυστρόφου κατὰ Θεὸν πορείας εἶναι μυστήριον). На попытки ввести в христианское празднование языческую пляску свт. Григорий Назианзин отвечает концепцией христианского богослужения как танца – праздничного действа, вовлекающего все существо человека и все движения его невидимого и видимого состава.  Это противопоставление он выражает в контрапункте между танцем «панигириста» Давида и смертоносной пляской дочери Иродиады, – но к нему мы вернемся позднее. А пока обратимся к другой загадке этого странного пассажа, а именно к упомянутым здесь тимпанам. Почему Григорий предлагает их отложить? Как известно, в Книге Псалмов постоянно фигурируют тимпаны и лиры, кифары и органы, рога и другие музыкальные инструменты. Псалтерий, именем которого названа сама книга Давидовых гимнов, стал настолько неотъемлемым атрибутом царя-псалмопевца, что последний в самом буквальном смысле предстал для византийцев христианским Орфеем, в образе которого он и изображен в т.н. Парижской Псалтири Хв. Как же можно отнять у Давида его псалтирь? Если можно плясать, как царь Давид, то почему нельзя, подобно ему, ударять по струнам или бить в бубен? Да и как танцевать без музыки?
 
На этот вопрос отвечает блаженный Феодорит Кирский, называя музыкальными инструментами… самого Давида и его читателей.
 
…потому что благодать Духа, как музыкальным орудием, изглашала им пророческое сладкопение (ἀνεκρούετο μελῳδίαν)… Не теперь только и не одно сие песнопение принесу Тебе, говорит Пророк, но… буду ликонаставником всех языков и народов, и устами их, как бы на неких струнах, возглашу благодарственную песнь.[24]
 
Редкий глагол ἀνακρούομαι, использованный в Писании по отношению к пляшущему Давиду, здесь служит очевидной для любого греческого книжника отсылкой к эпизоду с Ковчегом. Кстати, в своем Лечении эллинских болезней Феодорит разовьет этот образ в ином контексте: божественная мелодия, которую издает (тоже ἀνακρουόμενος) Дух Божий устами Давида,  донеслась до язычников и была позаимствована греческими философами Плутархом и Плотином.[25](Вообще, Иерусалиму – по крайней мере, ветхозаветному, – Феодорит симпатизирует явно больше, нежели Афинам). Свт. Иоанн Златоуст, в толковании на Псалом 107, точно также отождествляет Давида с его собственным псалтерием:
 
Псалтирью и кифарой пророк называет самого себя. Ведь, как в музыкальное орудие, в него ударяла благодать Духа, (издавая) пророческое сладкозвучие. Поскольку он приготовил для Божьего дуновения и душу и тело. Кифарой (соделал) члены тела и органы чувств, на которых ум играл все, что желал, псалтерием же – разумные силы души.[26]
 
Это видение Феодорит Кирский распространяет и на тела всех верующих:
 
Духовными же гуслями соделываем наши тела, вместо струн служат нам зубы, вместо меди — уста, и быстрее всякаго бряцала движимый язык производит стройные звуки бряцаний, а языком движет ум, как некий сведущий в мусикии и искусно выполняющий его переходы. Гусли сии приятнее Богу гуслей неодушевленных.[27] 
 
Осмысление человека как музыкального орудия характерно для многих византийских отцов Церкви. Парадигматическим текстом в этом отношении можно назвать трактат святителя Григория Нисского О устроении человека, где строение нашего голосового аппарата сопоставляется с устройством (струнно-духового) инструмента.[28] Сквозь призму этого текста рассматривали танец Давида и славянские авторы:
 
(…) сама бо душа наша подобна есть сладкогласнымъ гуслемъ, оумъ же доброму хитрецу красногласных пении. А языкъ бряцалу. А доброгласныя оустне струнам. О семъ бо и отрок иессеовъ [сын Иессея = Давид] бряцаяи в гусли предъ киотом древле повелеваетъ намъ хвалити бога во псалтыри и гуслехъ, во струнах со арганы.[29]
 
Несомненно, именно благодаря такому подходу, человеческая гортань – совершеннейший, нерукотворный музыкальный инструмент – была однозначно предпочтена Церковью всем прочим, рукотворным, орудиям.
 
Однако, вернемся к проповеди Григория Назианзина, где пляска Давида была противопоставлена пляске дочери Иродиады. Это соседство интересно тем, что оно вводит в наш сюжет еще одно действующее лицо – Иоанна Крестителя. Всем знакома история Иродиады, которая за свою пляску выпросила у отца, Ирода, голову Христова Предтечи, Иоанна. В свете этого рассказа не удивительно, что «Глас вопиющего в пустыни», Иоанн Предтеча, предстает в литургических текстах суровым обличителем пляски. Однако, несмотря на это, ряд церковных текстов устанавливает своеобразную «рифму» между Иоанном и… пляшущим Давидом. Этот неожиданный параллелизм объясняется другим эпизодом из жития Христова Предтечи. Если в результате нечестивой пляски дочери Иродиады деятельность Иоанна трагически завершается, то начинается она с его собственного благочестивого танца в утробе матери. Евангелие (Лк. 1:39-56) описывает встречу двух еще не рожденных младенцев, когда Мария, уже зачавшая Спасителя, посетила свою родственницу Елизавету, также беременную Иоанном. Не имея других средств самовыражения, будущий Креститель приветствовал Христа, скача в материнской утробе: И бысть яко услыша Елисаветъ целование Мариино, взыграся (ἐσκίρτησεν) младенецъ во чреве ея (1:41), – или, словами преп. Романа Сладкопевца, «возопил не голосом, а скаканием»[30] (ср. его же Акафист: играньми, яко песньми, вопияше к Богородице[31]). Отцы многократно ссылаются на этот эпизод, называя Иоанна Предтечу «скачущим в утробе и поклоняющимся во чреве» (ὁ προσκιρτήσας ἀπὸ γαστρὸς͵ τῷ ἐν γαστρὶ προσκυνηθέντι)[32] и другими подобными именами. Это проясняет слова из рождественской проповеди Григория Назианзина: «А теперь почти чревоношение, и скачи, если не как Иоанн во чреве, то как Давид при упокоении Киота…»[33]
 
Итак, как видим, тема пляски святых вовсе не кажется патристическим авторам несовместимой с серьезностью тона и возвышенностью повествования. Удивительно органично это тема связывается в текстах с темой мученичества, даже с темой Креста.[34] «Смерть праведных – говорит свт. Василий Великий – есть сон. Точнее, отшествие к лучшей жизни.  Поэтому и скачут убиваемые мученики (Ἐντεῦθεν σκιρτῶσι σφαττόμενοι μάρτυρες)».[35] Мученичество, пожалуй, всегда рассматривалось в христианской культуре как некое изобилие радости о Христе, чрезмерность ликования, как бы готового излиться в танце. Подобное «внутреннее расположение» и усматривает в Давидовой пляске свт. Григорий Нисский:
 
Сказано, что есть время слезам и время смеху. Время рыдать и время плясать… плясал же Давид, когда предшествовал Киоту, перевозя его от иноплеменников, и являл непривычное зрелище. Он ударял в музыкальные орудия, тихо наигрывая гармоничный напев и согласовывая с ритмом движения ног, и ритмичные движения тела обнаруживали его внутреннее расположение.[36] Ведь человек двойственен, т.е. сложен из души и из тела, двояка же и жизнь, обоюдно в каждом из нас действующая; так что благое рыдание в телесной жизни … уготовляет душе гармоничный танец.[37]
 
Язык платонических иносказаний, к которому склонен Григорий, не должен вводить нас в заблуждение: речь идет не о противопоставлении рыдания в настоящем – танцу в загробной жизни, и даже не о противопоставлении телесного страдания – радости души. Речь идет об особом, «благом», рыдании, специфика которого именно в том, что оно – уже здесь и сейчас – чревато танцем, (как бесплодная Елизавета «чревата» играющим младенцем).  Это «благое рыдание» в другом памятнике IVв. – Лествице преп. Иоанна Синаита – было обозначено метким неологизмом χαρμολύπη[38] (ц.-cлав. радостопечалие). Рыдание мучеников невидимо несет в себе («тайно образует»)  танец Давида, – именно в этом смысле «двояка жизнь, обоюдно в каждом из нас действующая». Если дочь Иродиады пляшет явно, (хотя литургические тексты обнажают несчастье, скрытое под покровом этого напускного веселия), то Иоанн всей своей жизнью, и даже своей смертью прикровенно танцует перед Господом, – как младенцем он скакал в тайных недрах материнской утробы.[39]
 
Таковы непременные коннотации темы пляски праведников, и особенно мучеников, скачущих перед Господом по образу царя и пророка Давида, – темы, мощно повлиявшей не только на византийскую экзегетику, но и на византийскую и новогреческую литургику. Несмотря на все изменения, которые претерпел греческий язык от поздней античности до наших дней, он до сих пор предоставляет множество лингвистических оснований для «хореографического» понимания Литургии, о чем охотно напоминают греческие исследователи.[40] К примеру, часто встречающееся в литургике многозначное слово χόρευε (в славянском переводе «ликуй») современные греки и поныне воспринимают, как приглашение водить хоровод.[41] В таком ключе они рассматривают, в частности, т.н. «хоровод невесты» (χορός της νύμφης) – тот обряд вождения священником новобрачных вокруг аналоя, смысл которого вряд ли вполне очевиден для наших соотечественников. Танец, исполняемый под пение мученических стихир и с мученическими венцами на головах, – ничего не скажешь, интересный намек на смысл христианского брака.  Похоже, для грекоязычных христиан этот и подобные намеки остаются прозрачными до сих пор.
 
 
Однако, довольно трудно представить себе древнерусского церковного автора, всерьез рассматривающего Литургию как своеобразный танец. Это культурное отличие обусловлено, по-видимому, различным пониманием феномена танца. Вполне внятное для греков представление о гармоничном танце, танце всерьез, кажется, в принципе отсутствует у славян (по крайней мере, восточных). Все наши источники, от средневековых поучений до народных пословиц и поговорок, похоже, безнадежно ассоциируют всякое «скакание» с хаосом, язычеством и разгулом темных сил бессознательного. [42] Это, как кажется, историко-культурный факт, который можно констатировать, но нелегко изменить. Даже не пытаясь с ним бороться, славянские переводчики, чтобы не смущать верующих, в большинстве случаев передавали глагол σκιρτάω («скакать») несколько более нейтральным играти/ взыграти (что отсылает к другому семантическому полю – игры, – впрочем, тоже интересному[43]). Несмотря на всю гибкость славянского языка, который принял в себя в виде калек и прямых заимствований такое множество греческих слов и стоящих за ними концепций, греческая хореография, похоже, никак не отобразилась на стройных рядах кириллического полуустава.[44] Поэтому русскоязычных читателей, наверное, до сих пор озадачивают слова одного из учеников великого русского святого, преп. Серафима Саровского:
 
–Так-то Ваше боголюбие, так, – говаривал батюшка, скача от радости (кто помнит еще сего святого старца, тот скажет, что и он его иногда видывал как бы скачущим от радости) – избрах Давида, раба Моего, мужа по сердцу Моему, иже исполнит вся хотения Моя... [45]
 
*    *    *
 
Соединяя в своей библейской аллюзии целый ряд мест из обоих Заветов (2 Пар. 6:6; 3 Цар. 11:13; Пс. 77:70; Пс. 88:21; 1 Цар. 13:14; Деян. 13:22), преп. Серафим, которого одна мысль о Давиде заставляла сиять,[46]дает нам хороший ключ к христианскому пониманию образа пляшущего перед Богом пророка. Принося Создателю самые тайные струны своего видимого и невидимого естества, резонируя с воздыханиями Духа, израильский Орфей сам сделался кифарой в руках Божьих. Поэтому он танцует всем своим существом и всей жизнью – ведь только так можно танцевать для Бога, – вовлекая в эту сокровенную пляску все народы и все поколения читателей (точнее, певцов) своих гимнов. В этом пении нет минора и мажора, а в этой пляске радость не может забывать о скорби, и наслаждение – о страдании, поскольку она собирает воедино все чувства и все мысли. Поэтому византийских читателей никогда не смущали образы скачущих мучеников, танцующего Иоанна Крестителя или взыграния верных о Кресте. Итак, в пляске Давида византийские толкователи видели ясный и мощный образ христианской Литургии, того «таинства подвижного и свободного шествования перед Богом», в котором тварное естество в словесной жертве приносит себя Творцу, по образу  Сына Давидова, Иисуса Христа.        

 


[*] Доклад, прочитанный на семинаре по иудаике «Сюжет о пляшущем царе Давиде: галопом по Европам» (Киев, 15 января 2012). Благодарю Екатерину Малахову за приглашение и предложенную мне тему для размышлений. 
[2] Параллельное описание находим также в 1 Книге Паралипоменон, 15-16.
[3] За консультацию по этой теме я признательна Юрию Вестелю, который, кстати, блестяще анализировал данное место на том же семинаре.
[4] BDB, Р. 4671
[5] Например Уолтон рассматривает танец Давида – “an exuberant, energetic leaping and whirling about” – как неистовую пляску в духе языческих мистерий. Walton, J. H. Zondervan Backgrounds Commentary. Vol. 2 Joshua, Judges, Ruth, 1 & 2 Samuel, 2009.
[6] бряцаше во органы устроены
[7] Из современных исследователей с этим пониманием соглашается P. K. McCarter Jr., (II Samuel, AYBC, 2008). Ссылаясь на  Avishur (1976) и Ahlström (1978), которые сопоставляют данное место с угаритскими памятниками, МакКартер относит глагол mkrkr  к «мелкой моторике» пальцев музыканта.
[8] LSJ, P.109
[9] LEH, P. 593
[10] Такой перевод 2 Цар. 16:16 предлагает РБО.
[11] Хотя некоторые из них, вроде Феодорита Кирского, обращались и к переводам Акилы, Симмаха и Феодотиона, а также к сирийскому переводу (Пешитта), все же Септуагинта, несомненно, пользовалась исключительным авторитетом.
[12] Феодорит полагает, что Оза был наказан не за прикосновение к Ковчегу Завета, а как раз за отказ от прикосновения: Киот следовало не  везти на волах, а нести на плечах левитов (к которым, согласно исследованию толкователя, и принадлежал Оза). Quaestiones in libros Regnorum et Paralipomenon, 19, 20 (рус. пер: Бл. Феодорит Киррский. Творения. – Троице-Сергиева Лавра, 1905. Ч.1. -С.320-322).
[13] Задостойник праздника Введения Богородицы во Храм.
[14] Событие, не отображенное в канонических Евангелиях, но описанное древними апокрифами вроде Протоевангелия Иакова
[15] Богоотец  - т.е. предок по плоти Богочеловека Иисуса Христа.
[16] Подробнее о празднолюбцах см. нашу статью «Καταργεω – Упразняти» // Європейський словник філософій, т.1. – К.: Дух і літера, 2009. – С. 542-545.
[17] TheFathersofChurch. ANewTranslation. V. 67. Novatian. – tr. J. Russel, O.S.A. De Simone. – 1974. – P.134
[18] Ibid, P.135.
[19] Ἀναλάβωμεν ὕμνους ἀντὶ τυμπάνων͵ ψαλμῳδίαν ἀντὶ τῶν αἰσχρῶν λυγισμάτων τε καὶ ᾀσμάτων͵ κρότον εὐχαριστήριον ἀντὶ κρότων θεατρικῶν͵ καὶ χειρῶν πρᾶξιν εὔηχον͵ σύννοιαν ἀντὶ γέλωτος͵ ἀντὶ μέθης ἔμφρονα λόγον͵ ἀντὶ θρύψεως σεμνοπρέπειαν. Εἰ καὶ ὀρχήσασθαι δεῖ σε͵ ὡς πανηγυριστὴν καὶ φιλέορτον͵ ὄρχησαι μὲν͵ ἀλλὰ μὴ τὴν Ἡρωδιάδος ὄρχησιν τῆς ἀσχήμονος͵ ἧς ἔργον Βαπτιστοῦ θάνατος· ἀλλὰ τὴν Δαβὶδ ἐπὶ τῇ καταπαύσει τῆς κιβωτοῦ͵ ἣν ἡγοῦμαι τῆς εὐκινήτου καὶ πολυστρόφου κατὰ Θεὸν πορείας εἶναι μυστήριον. ( Свт. Григорий Богослов, Oratio 5, 35. SC 309, P.368). Рус. пер. (Москва: МДА, 1843-48) сильно изменен нами в сторону буквальной передачи текста.
[20] См. Е. Герцман, «Становление музыкальной культуры» // Культура Византии. IV - первая половина VIIв. – М.: Наука, 1984. - С.614-631.
[21] Хотя ранние христиане использовали все три рода пения, известные древним грекам: диатонический, хроматический и энгармонический, отцы Церкви, вроде Климента Александрийского, отдавали предпочтение «здравым», уравновешенным диатоническим ладам, считая хроматическую музыку слишком изнеженной для европейского слуха, (а энгармонический интервал, очень сложный для исполнения, в I в. вообще выходил из употребления). Из диатоники, наиболее приличным для христианина считался строгий дорийский лад, но наряду с ним отцы III в. упоминают  также фригийский, лидийский, миксофригийский и миксолидийский лады; все эти лады, кроме миксофригийского, до сих пор используются в греческой церковной музыке.  См. Д.Разумовский, Церковное пение в России, вып. 1, Москва, 1867, Богослужебное пение древней Христианской Церкви, с.9-11.
[22]Московской Духовной Академии (Собр. соч. в 6 т., первое изд. – 1843-48).
[23] “le mystérieux symbole”. SC, v. 309, p.369 (tr. J.Bernardi).
[24] Ὡς ἐν ὀργάνῳ γὰρ μουσικῷ͵ τοῦ Πνεύματος ἡ χάρις ἐν αὐτῷ τὴν προφητικὴν ἀνεκρούετο μελῳδίαν…  Ἅτε δὴ τηνι καῦτα οὐκ αὐτὸς μόνος προσοίσων τὸν ὕμνον͵ ἀλλὰ μετὰ μυρίων ἐθνῶν καὶ λαῶν τὴν θείαν ᾠδὴν ποιησάμενος·… ἐξ ἐκείνου κατὰ πᾶσαν τὴν οἰκουμένην ἐν τοῖς ἁπάντων ἀνθρώπων στόμασιν ὁ μακάριος ᾄδει Δαβὶδ͵ καὶ τὰς θείας εὐεργεσίας ὑμνεῖ.Толкование Псалмов, 107.Рус. пер. по изд.: Бл. Феодорит Киррский. Творения. – Троице-Сергиева Лавра, 1905. Ч.1. -С.320-322, с изменениями.
[25] Об этом, по мнению Феодорита, ясно свидетельствует их толкователь Амелий. Graecorumaffectionumcuratio, I.2.86; SC 57, p.162.
[26] Ψαλτήριον καὶ κιθάραν ἑαυτὸν ὁ προφήτης καλεῖ. Ὡς ἐν ὀργάνῳ γὰρ μουσικῷ͵ τοῦ Πνεύματος ἡ χάρις ἐν αὐτῷ τὴν προφητικὴν ἀνεκρούετο μελῳδίαν. Εὐτρεπίζεται γὰρ πρὸς τὴν θείαν ἐπίπνοιαν͵ ψυχήν τε καὶ σῶμα κινῶν· διὰ μὲν τῆς κιθάρας τὰ μέλη τοῦ σώματος καὶ τὰ αἰσθητήρια͵ δι΄ ὧν ὁ νοῦς ἀνακρούεται πᾶν ὅτι βούλεται· διὰ δὲ τοῦ ψαλτηρίου τὰς λογικὰς τῆς ψυχῆς δυνάμεις. Толкование Псалмов, 107.
[27] Ποιοῦμεν δὲ καὶ ἡμεῖς λογικὰς κιθάρας τὰ ἡμέτερα σώματα͵ καὶ χρώμεθα͵ ἀντὶ μὲν χορδῶν τοῖς ὀδοῦσιν͵ ἀντὶ δὲ χαλκοῦ τοῖς χείλεσι͵ πλήκτρου δὲ παντὸς ὀξύτερον ἡ γλῶττα κινουμένη τὴν ἐναρ μόνιον ἀποτελεῖ τῶν κρουσμάτων ἠχήν. Κινεῖ δὲ τὴν γλῶτταν ὁ νοῦς͵ οἷόν τις μουσικὸς μετ΄ ἐπιστήμης ποιούμενος τὴν ταύτης μετάβασιν·Толкование Псалмов, 97.
[28] «В человеческом же орудии смешана какая-то музыка свирели и лиры, как бы в одно время издающих стройный звук. Дыхание, через бьющуюся жилу из воздухоприемных сосудов вытесняемое вверх, когда усилие говорящего издать голос приводит в напряжение орган, сотрясаемый приражениями изнутри, которые кругом объемлют этот подобный свирели проход, издает звук, уподобляющийся несколько звуку свирели, несвободно кружась по перепончатым возвышениям в горле. А нёбо во рту идущий снизу звук принимает полостью, которая под ним, и в двойных свирелях, простирающихся до ноздрей, как бы чешуйчатыми какими возвышениями, хрящами в верхней части носа раздробляя звук, делает его сильнейшим. Щеки же, язык, орган около гортани, по которому спускается подбородок, имеющий впадину и оканчивающийся острием, - все это в различных видах и многими способами представляет движение смычка но струнам, в нужное время с большой скоростью соответственно потребности настраивающее тоны, а разжатие и сжатие губ производят то же, что и воздух в свирели у задерживающих его пальцами, т. е. ту же стройность нения». О устроении человека, 9 (PG 44.149).
[29] Инок Ефросин. Сказание о различных ересех и о хулениих на Господа Бога и на Пречистую Богородицу, содержимыхъ от неведения въ знаменныхъ книгах. (XVIв.)
[30] ὁ πρόδρομός δε (…) ἐν τῇ μήτρᾳ ἔτι κρυπτόμενος κράζει οὐ φωνῇ ἀλλὰ σκιρτήμασι·  Данный кондак (Εις τον Προδρομον δομιτιου), правда, отнесен к разряду dubia в изд. Sancti Romani cantiga (Berlin, De Gruyter, 1970).
[31] Акафист, Икос 3.
[32] Свт. Григорий Богослов, Oratio39 (На праздник Светов).
[33] Νυνὶ δέ μοι δέξαι τὴν κύησιν͵ καὶ προσκίρτησον· εἰ καὶ μὴ ὡς Ἰωάννης ἀπὸ γαστρὸς͵ ἀλλ΄ ὡς Δαβὶδ ἐπὶ τῇ καταπαύσει τῆς κιβωτοῦ… Святитель Григорий Богослов, Oratio 38 (На Богоявление или на Рождество Спасителя),17;  SC 358, P.142.
[34] Υπὸ σταυροῦ σκεπασθέντες σκιρτῶμεν ἀγαλλόμενοι· ἁμαρτωλοί͵ νήψωμεν οὖν͵ παράδεισος ἠνέῳκται. «У древа Креста восскачем в веселии. Грешники, уцеломудримся – Рай отверст». Кондак на поклонение Честному Кресту, (№39) стр. 23; SC 128, p.350.
[35] Свт. Василий Великий, In Barlaam martyrem.
[36] Попутно отметим, как Григорий последовательно эллинизирует образ Давида, стилизуя ветхозаветного пророка в соответствии с требованиями классической риторики, – так же, как он это сделал  с образом Моисея в посвященном его трактате (см. Я.Пелікан, Кому ж належить Біблія? – К.:Дух і літера, 2011, гл. 3, «Мойсей, що говорить грецькою» - С.85-110; Л.Карфикова. Свт. Григорий Нисский. – К.:Дух і літера, 2012, гл. 14, «О жизни Моисея» - С. 235-258). Взамен библейского пассажа – как всегда, смутного и отрывочного, – где мимо нас с шумом проносятся пляшущие, а пророческие персты ударяют по струнам и обращаются вспять, Григорий предлагает нам монументальную фреску, ясно визуализирующую образ Давида, от неспешной ритмичной поступи до величавого течения мыслей.   
[37] εἰπὼν γὰρ τοῦ δακρύου καὶ τοῦ γέλωτος τὴν εὐκαιρίαν ἐπήγαγε· Καιρὸς τοῦ κόψασθαι καὶ καιρὸς τοῦ ὀρχήσασθαι… ὀρχήσασθαι δὲ τὸν Δαβὶδ τῆς κιβωτοῦ προπομπεύοντα͵ ὅτε αὐτὴν ἐκ τῶν ἀλλοφύλων ἀνεκομίσατο͵ μὴ ἐν τῷ συνήθει δεικνύμενον σχήματι. ὑποφθέγγεσθαι γὰρ αὐτόν τί φησι τῶν ἐναρμονίων μελῶν ἐν τῷ μουσικῷ ὀργάνῳ ἀνακρουόμενον͵ συγκινεῖσθαι δὲ πρὸς τὸν ῥυθμὸν τῷ ποδὶ καὶ τῇ ἐνρύθμῳ κινήσει τοῦ σώματος τὴν ἔνδον δημοσιεύειν διά θεσιν. ἐπειδὴ τοίνυν διπλοῦς μὲν ὁ ἄνθρωπος͵ ἐκ ψυχῆς λέγω καὶ σώματος͵ διπλῆ δὲ καὶ ἡ ζωὴ καταλλήλως ἐν ἑκατέρῳ τῶν ἐν ἡμῖν ἐνεργουμένη͵ καλὸν ἂν εἴη τῇ σωματικῇ ζωῇ κοπτομένους … τῇ ψυχῇ παρασκευάζειν τὴν ἐναρμόνιον ὄρχησιν. Свт. Григорий Нисский,  In Ecclesiasten, гомилия 5.
[38] Лествица, 7 (PG 88.804B).
[39] В приписываемых преп. Роману кондаках неоднократно обыгрывается тот момент, что Иоанн «не явно скакал, ликовал и веселился» в материнской утробе (ἤρξατο ὁ Ἰωάννης κυοφορούμενος καὶ μὴ φαινόμενος σκιρτᾶν καὶ χορεύειν ἐν ἀγαλλιάσει,); «таясь, возопил не голосом, а скаканием» (κρυπτόμενος κράζει οὐ φωνῇ ἀλλὰ σκιρτήμασι) и т.д. (Sancti Romani cantiga: cantiga dubia. Berlin, De Gruyter, 1970,  № 61. 19 и №65.1 ).
[40] И не только греческие. О Евхаристии, ликовании и хореографии прекрасно рассуждает, в частности, А.Филоненко.
[41] И, судя по количеству и размаху устраиваемых Церковью фестивалей народного танца, они с готовностью это приглашение принимают.
[42] Конечно, не без исключений, вроде процитированного выше толкования инока Евфросина.
[43] См. диссертацию К.Б.Сигова Игра как проблема философской антропологии, К., 1990.
[44] Не отобразилась заметным образом. Впрочем, вопрос о влиянии «в гомеопатических дозах» все еще остается открытым.
[45] Записки Николая Александровича Мотовилова, служки Божией Матери и преподобного Серафима. Саровская Пустынь, 1844. 
[46] Старец, как пишет Мотовилов, «часто поминал мне о святом царе, пророке и богоотце Давиде, и тогда приходил в необыкновенный духовный восторг. Надобно было видеть его в эти неземные минуты! Лицо его, одушевленное благодатию Духа Святого, сияло тогда подобно солнцу, и я, поистине, говорю, что, глядя на него, я чувствовал лом в глазах, как бы при взгляде на солнце. Невольно приводил я себе на память лицо Моисея, только что сшедшего с Синая».

 

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner