НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Мне бы хотелось поделиться с вами размышлениями о койнонии (communio/koinonia) с точки зрения ее связи с внешним миром, осмысления ее границ,— иначе говоря, с точки зрения ее распространения. Через данный нам опыт мы познаём communio как дар, являющийся одновременно призванием. Это призвание получают те, кто во Христе и через Христа составляют койнонию, являются участниками Божественной жизни. Отныне они призваны жить совершенно новыми братскими отношениями, не сообразно миру, но сообразно Божественной любви (agape). Церковь, «малое стадо» среди этого мира, является местом этого особого общения, которое предваряет эсхатологическую жизнь даже в незавершенном настоящем. Тем не менее, это обособление не подчиняется сектантской логике, в которую так легко впадают человеческие группировки, как только они начинают связывать себя с проектом общей жизни или стилем своей общины. В самом деле, если реальность сопричастности (communio) взыскует нас, прежде всего, во внутренней жизни Церкви (ad intra), то особенностью этой реальности является выход Церкви во вне (ad extra), что я хотела бы особо подчеркнуть и рассмотреть. Вернее, именно на этом сопряжении внутри (ad intra) и вне (ad extra) я бы хотела остановиться, вслушиваясь в слова отцов Второго Ватиканского cобора, чьи размышления над Писанием, возрождают фундаментальный характер святоотеческого богословия. Мой вопрос, в частности, состоит в попытке понять, как могут или должны быть связаны друг с другом забота об экуменическом общении, с одной стороны, и забота о единстве христианской общины, вера которой провозглашает, что она возрождена в Личности Христа. Другими словами, я бы хотела поместить идею возобновления единства (unitatis redintegratio) соборного декрета[1] в горизонт всеобщего, полагая, что единство (unitas) как реальность истока и цели касается судьбы всего человечества.

«… да будут все едино… да уверует мир…» (Ин. 17:21–23)

Я возьму за отправную точку стихи Первосвященнической молитвы Иисуса в Евангелии от Иоанна 17:20 и далее, многообразно воспроизведенные и перефразированные в соборном декрете (§ 2 и 8). Эти стихи в животрепещущих словах определяют реальность общения (communio) в единстве, к которому Иисус призывает Своих учеников в решающий момент, когда вступает в Свое страдание. Отдавая Себя «до конца» Своим ученикам в любовном послушании Отцу, Он их также, в свою очередь, поручает любви и единству.

Молю … да (ἵνα) будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, — да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня.

Это заветная молитва Иисуса, вытекающая из сокровеннейшего отношения к Отцу, раскрывает головокружительный божественный замысел: «да будут все»— все ученики— «едино»; пусть все будут причастны любви между Отцом и Сыном в тайне Троицы! Непостижимые для человеческого разума слова, как комментирует, цитируя их, соборная конституция Gaudium et spes[2], ибо они позволяют понять «подобие между союзом Божественных Лиц и союзом сынов Божиих в истине и любви». Но вот в тех же стихах молитвы акцент смещается на новое hina — «для того, чтобы», удваивая его снова и относя к «миру». Не в меньшей степени, чем к ученикам, молитва о единстве обращена и к «миру». Необходимо, чтобы мир поверил свидетельству единства братьев Христа, «новой нравственности Евангелия» (Феодор Мопсуэстийский), чтобы мир познал Христа и Его любовь к ученикам / к самому миру (оба перевода возможны). Смысл в том, что мир должен быть спасен: «да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою» (Ин. 17:3). Совершенство в единстве, прожитом группой учеников, не было самоцелью. Его предназначение — стать спасительным свидетельством для народов.

Эта истина пресекает любые рассуждения о церковном общении как о солипсистской высокомерной сосредоточенности на себе, исключающей из себя всё, что за ее пределами. Напротив, общение (communio) есть сообщение (communicatio), динамизм излияния чувств того, кто хочет привлечь другого ко благу, которое он переживает. Оно интегративно по своей сути, о чем свидетельствует в самой молитве Иисуса просьба: «хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною» (стих 24). Это общение не может ограничиться личным опытом нескольких избранных лиц внутри церковной кельи, отгороженной от мира. Оно нацелено на появление святого народа, соразмерного, в конечном счете, всему человечеству. В этом смысле оно проистекает из библейской логики выбора, где выбор одного — лица или группы лиц — направлен на спасение всех. Так Авраам и его потомки были избраны и получили благословение, которое Бог хочет распространить на народы, готовые принять Божьего избранника. Это, очевидно, означает, что избранник достоин признания народов, подлинно являясь свидетелем святости Бога… Это говорит о серьезности выбора…[3] Что наряду с этим свидетельствует о важности Первосвященнической молитвы Иисуса: от того, будет услышана Его молитва о единстве или она потерпит поражение из-за неверности учеников, зависит исполнение воли Отца, Который хочет, «чтобы все люди спаслись» (1 Тим. 2:4).

Таким образом, для того, чтобы мир обрел спасение, к которому он призван Богом, необходимы два условия: реальная жизнь в communio и вместе с тем переживание communio через открытость ближнему, обращенность к другому, разделение с ним его судьбы.

Communio в масштабах человечества

Эта перспектива сама по себе не очевидна. Если изначально утверждение «Бог хочет, чтобы все люди спаслись» предлагается, скорее, как радостное обещание, то при более конкретном рассмотрении подобное универсальное распространение спасения сталкивается с рядом возражений. На самом деле открытость ко вселенскому предполагает обращение взгляда и сердца, ибо сопротивляется той тенденции человеческого ума, которая стремится ограничить и даже захватить для себя не только материальные, но и духовные блага.

Здесь существует определенная сложность работы с библейскими текстами. Прежде всего, необходимо, начиная с Вавилонского плена, проследить постепенное формирование надежды в универсальном измерении. Затем тематизировать случаи сопротивления, изложенные в небольшой книге Ионы, когда верный Израиль пытался противостоять божественной щедрости. Об этой небывалой ранее щедрости поведает нам Евангелие. Таким образом, невозможно игнорировать тот факт, что христианская вера, как и вера Израиля, не делает легким доступ к этой реальности. Не единожды вера и поступки христиан будут жестоко разоблачены упадком надежды, замкнутостью в далеком от евангельского духа пессимизме, когда речь заходит о «спасении других». В качестве примера приведу обширное исследование, не так давно мастерски проведенное отцом Бернаром Сесбуэ (Sesboüé), начиная с толкования формулы «Вне Церкви нет спасения»[4].

Даже сегодня в европейском католическом мире продолжается - и, можно сказать, возрождается — сильная тенденция сделать из принадлежности к общине исключительное самоутверждение, позиционируя себя против другого, отвечая отказом внешнему миру, которому, очевидно, нетрудно указать на некоторые отклонения и блуждания. Христианская койнония позиционирует себя тогда как движение к закрытости. Она становится койнонией-убежищем, защитой от мира одновременно дисквалифицированного, объявленного отступником и поспешно обреченного на проклятие. Забывая предписание, что суд — это тайна Божия… Забывая также и о том, что «погибший» не лишается милости Божьей, но привлекает ее к себе… Таким же об разом искажается идея спасения, когда она рассматривается в качестве личного и частного вопроса… Вопреки необходимости «надеяться для всех», по выражению фон Бальтазара[5]. Вопреки также той теологии, которая, к счастью, восстановлена отцом де Любаком в книге Католицизм, опубликованной в 1938 году и к которой нам необходимо, конечно же, вновь и вновь возвращаться[6].

Напомним, что питаемая святоотеческими соками, которыми перестала питаться католическая теология, эта книга воскрешает «социальный», «универсальный» масштаб догмата о спасении. Она помогает вновь обрести широкое понимание тайны спасения, предоставляя голоса Иустину, Иринею, Августину, Григорию Нисскому и иным авторам на Востоке и Западе, отголоски богословия которых достигают средневековья. Так, например, среди прочих ссылок приводится цитата из Климента Александрийского: «Как воля Его есть уже действие и усматривается нами в виде этого мира, подобным образом ту же волю Божию представляет собой и спасение человека и именуется она церковью» (Педагог, 1.1.6). Чудесная мысль, которая охватывает целокупность времен: от творческого акта, запечатлевшего божественный образ в каждом человеке, до акта восстановления, в котором Церковь обретает видимые формы. Размышляя над словами молитвы «Отче наш», Анри де Любак дает следующий комментарий: «Тому же с первых слов учит нас и Молитва Господня: монотеизм может быть только братством». Пусть эти слова станут темой размышления для нас сегодня… Таким же образом понятия «братство», «соборность» вновь наполняются смыслом. Является ли «кафолическое» тем, что соответствует всеобщности? И особенно — де Любак настаивает на этом — что соответствует той всеобщности, к которой относится новозаветное выражение «иудеи и эллины»?.. Наконец — цитирую в последний раз — «… в душе того, в ком Благодать Христова победила грех, духовность наиболее сокровенная в конечном итоге совпадает с полнотой кафолического духа, т. е. с духом максимально широкой универсальности и в то же время самого строгого единства» (стр. 50).

Универсальное сommunio Второго Ватиканского собора

Этот заново обретенный смысл единства, общения в единстве, вместе с идеей всеобщего спасения, должен был стать, как вы знаете, основной темой II Ватиканского собора. Очень важно, мне кажется, правильно определить место для такого текста, как Unitatis redintegratio, вернув ему контекст, который непременно должен способствовать его интерпретации, а именно: единство между разделенными братьями, в перспективе единства всего человечества, на самом деле входит в Божий замысел творения.

Это то единство, которое имеет ввиду декрет Ad gentes, когда он ставит задачей миссии «распространение Царства Божьего среди народов»[7]. Не завоевание, не привлечение последователей к христианскому делу, но труд распространения милости Божией, открытой для всех во Христе, чтобы через Него все очистились и обновились. Так и Христос по праву представлен как «желание народов», ибо Он есть, как говорится в тексте, «начало и образ того обновленного человечества, проникнутого братской любовью, искренностью и духом миролюбия» (§ 8), к которому стремится мир среди мятежных войн, губительных страстей, разрушительных разделений. И сам текст начинается с точного определения общины Воскресшего, на которую возложена миссия как таинство мира, «универсальное таинство спасения». Схожую формулировку мы находим и в предисловии к конституции Lumen gentium, где Церковь определена как «знак и средство тесного единения с Богом и единства всего человечества». Другими словами, Церковь узнаёт себя как таинство койнонии, обещанное Иисусом: «Когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе» (Ин. 12:32, LG § 3), открывая, таким образом, суть того, что будет в конце истории: Бог становится «всё во всем» (1 Кор. 15:28).

С тех пор можно небезосновательно говорить о звучании в этом смысле тематики «открытости миру», приверженность к которой продемонстрировал Второй Ватиканский собор. Несомненно, эта тема вновь отсылает нас к солидарности, которая связывает Церковь и всех людей в одно целое. Она приглашает учеников Христа к слушанию, к диалогу, обмену «радостью и надеждой, печалями и тревогами людей того времени», как сказано в конституции Gaudium et spes. Как не увидеть здесь внимания к спасению мира, заботы о том, чтобы благодать Евангелия стала доступной для всех людей? Именно такая надежда лежит в основе текста конституции «Церковь в современном мире», когда речь идет о «человеческой семье» с решительной долей доброжелательности. Таким образом декларируется надежда, что общение (сommunitas), искомое людьми наощупь, может стать общностью (сommunio) личностей, способной восстановить социальные связи через возобновление милосердия, происходящего от Христа и Духа. Христологический финал, достигающий кульминации в первых трех главах Gaudium et spes, узаконивает эту интерпретацию, указывая на тот день, когда «люди, спасенные по благодати» войдут в «семью возлюбленного Богом и Христом, братом своим» (§ 32, р. 249).

Возвращение к церковной койнонии

Обретя универсальные перспективы, связанные с communio, я бы хотела в заключение вернуться к тому, как мы проживаем сегодня, в границах видимой Церкви, таинство Христа. Ранее мы упоминали препятствие, мешающее движению надежды на вселенское. Оно заключается в том, что грешный человек сопротивляется желанию поделиться с другим теми благами, которыми располагает сам. Тем не менее даже там, где всеобщее основано на согласии и признании, возникает еще одна трудность. Я имею в виду опасность отнесения всеобщего в сфере абстракции. Это во многом бессознательный процесс, который создает иллюзию принятия другого без реального вовлечения. Такое великодушие в этом случае — лишь ничего не стоящая условность, которая рушится, как только встречается с реальностью.

Вспоминаются слова Ивана Карамазова, поясняющего, что он, конечно же, любит людей, но на расстоянии, пока они далеки… Мы также помним, как старец Зосима противопоставляет именно «любви к человечеству» (такое идеологическое братство — источник наибольшего порабощения) то, что он называет «действенной любовью». В самом деле, только действенная любовь оправдывает любовь к человечеству, которую так воспевают политики, философы или богословы. Аналогично, только communio, пережитое в конкретной встрече с ближним, может свидетельствовать о подлинности попечения о всеобщем communio. Вот почему монашеская койнония является образцовой лабораторией, служа примером койнонии пережитой, опытной, испытанной продолжительностью дней, в конкретной близости другого, который не избирался, но был дан, чтобы быть принятым ни в каком ином качестве, как только в качестве возлюбленного Богом. Это тот воплощенный реализм, где монашеская жизнь является вместе с тем молчаливым, но вполне реальным участием в живой истории мира, в невидимой борьбе с собой в условиях жизни за монастырской оградой. Конечно, это касается также семейной и супружеской жизни, в ее повседневном противостоянии вызовам, проистекающим из отношений с другим. Такая жизнь приносит счастье, но с ней связано соперничество и разделение между близкими.

Исходя из этого, становятся ясными цели и задачи осуществления экуменизма, к чему призывает Второй Ватиканский собор. Очевидно, что надежда человечества, достигающего согласия по благодати, сообщенной во Христе, теряет твердость, если не поддерживается борьба за единство среди тех, кого объединило одно и то же крещение, породившее их вместе в одну и ту же сыновнюю жизнь. Как Церковь будет являться Таинством христианской койнонии для мира, если ее члены живут в разделении и вражде? Таким образом, становится очевидным, что необходимо поддерживать интегративное богословское прочтение текстов Собора. Невозможно, как мне кажется, игнорировать тесную — если не сказать неразрывную — связь богословия, которое, оставаясь верным Писанию и Преданию, утверждает спасение как communio, охватывающее все человечество, — с текстом Unitatis redintegratio, которое побуждает христиан самим проживать это communio, восстанавливая свое единство. Эти две реальности взаимодействуют друг с другом. Не только в слабой форме свидетельства, которое приносить братская любовь христиан, поддерживающих внешние отношения. Но под покровом тайны, зная, что церковное communio должно, соответственно добродетели и силе, стать таинством той мистической любви Троицы, что изливается в акте творения и стремится передать свой окончательный образ человечеству. Всякий тяжкий труд экуменического примирения является частью борьбы в масштабе жизни мира, он должен быть поддержан ради победы и всеобщего блага.

Добавим, что было бы справедливым отдать должное тому месту, где II Ватиканский собор примиряет евреев и христиан. В соборном документе строки § 4 декларации Nostra aetate, посвященные Израилю, на мой взгляд, вписываются в тот же контекст. Тот факт, что христиане призываются вновь стать на путь (или отыскать его, наконец) братских отношений с Израилем, далеко не периферийный, это реальность всеобщей истории спасения[8]. Встреча в новом духовном прозрении этого «другого», такого беспокойного и такого необходимого «старшего брата», «природной маслины», которой христиане обязаны своим существованием, свидетельствует о проявлении в наше время домостроительства благодати (Рим. 9–11). И, опять же, эти своеобразные и особые отношения, несомненно, находятся в тесном союзе со способностью (или неспособностью) христиан идти навстречу другим народам. Здесь я хочу сослаться на яркие страницы труда отца Поля Бошана[9], где вдохновенно обсуждается эта тема.

Апостол Иоанн предупреждал: «Кто говорит: "я люблю Бога", а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4:20). Точно так же разве можно серьезно утверждать, что койнония — это участь и конечная цель всякой плоти, последняя божественная и человеческая истина, если сегодня мы отказываемся принимать благодать и требования на церковной встрече с братом? Совместное интегративное чтение текстов Второго Ватиканского собора, которым я занималась, ставит нас, как мне кажется, перед лицом глубины этой истины.

С французского перевела Яна Вестель
под редакцей Константина Сигова


[1] Декрет об экуменизме Unitatis redintegratio Второго Ватиканского собора, Edition du Centurion, латинский и французский тексты, 1967, с. 603–634.

[2] Пастырская конституция о Церкви в современном мире «Gaudium et Spes», § 24.

[3] См. об этом: Paul Beauchamp, Testament biblique, Paris, Bayard, 2001, глава 5 «Election et universalité dans la Bible», а также Parler d’Ecritures saintes, Paris, Ed. du Seuil, 1987, особенно «Abraham élu pour tous», pр. 93–104.

[4] Bernard Sesboüé, «Hors de l’Eglise pas de salut», Histoire d’une formule et problèmes d’interprétation, Paris, DDB, 2004.

[5] Hans Urs von Balthasar, Espérer pour tous, оригинальное издание: Was dürfen wir hoffen? Франц. перев.: DDB, 1987.

[6] Cardinal Henri de Lubac, Catholicisme, Les aspects sociaux du dogme, Œuvres complètes, VII, 3ème section, Paris, Cerf, 2003.

[7] Декрет о миссионерской деятельности Церкви «Ad Gentes», декабрь 1965, Второй Ватиканский собор, цит. соч., с. 537–602.

[8] См., в частности, Cardinal Jean-Marie Lustiger, La Promesse, Paris, Parole et Silence, 2002. Основу этого сочинения составляет обзор Евангелия от Матфея, воспроизводящий ряд выступлений кардинала Люстиже в течение 2002 г. — на Европейском еврейском конгрессе (январь 2002), Всемирном еврейском конгрессе (Брюссель, апрель, 2002), в Американском еврейском комитете (май, 2002),— которые дают основательную пищу для размышлений о возникающем взаимном признании Церкви и Израиля.

[9] См., в частности, Paul Beauchamp, Testament biblique, ouv. cité, главу 6 « L’Eglise et le peuple juif «, особенно pр. 140–143.

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner