НАШИ ТЕМЫ
КЛБІ 2015

Курс лекций в Киевском летнем богословском институте
(с. Лишня, 2012)

<< Лекция 1                                                                                                                    Лекция 3. ГИМНЫ  >> 

В первой лекции я отметил, что псалмы-плачи – наиболее многочисленный тип псалмов в Псалтири. Многие ученые считают, что плач является также оригинальной формой псалмопения в Израиле – формой, из которой развилась Псалтирь.

Доказательством этой точки зрения служит, прежде всего, преобладание плачей в 1-й книге Псалтири (Пс. 1-41). Каноническая Псалтирь делится на пять книг. Несмотря на разногласия по поводу времени, когда появилось это распределение псалмов, две вещи можно сказать с определенностью. Во-первых, деление на 5 книг относится к глубокой древности. Во-вторых, наличие отдельных «книг» в Псалтири показывает нам, что Псалтирь не была сочинена как цельный органический текст, а представляет собой сборник. На самом деле, это собрание сборников. Иначе говоря, большому сборнику, каковым является каноническая Псалтирь в её нынешнем виде, предшествовали малые сборники. Более того, можно указать свидетельства о более чем только пяти сборниках псалмов в Псалтири. Песни восхождения (Пс. 120-134), например, в настоящее время составляют часть 5-й книги Псалтири (Пс. 107-150), но прежде чем стать частью более крупного собрания, они, вероятно, были самостоятельным сборником песен.
 
Но вернёмся к 1-й книге Псалтири. Хотя мы не знаем, когда именно появился этот сборник, есть основания полагать, что он весьма древен. Сам факт, что он поставлен на первом месте в Псалтири, свидетельствует о его древности. Другое доказательство древности 1-й книги заключается в том, что здесь находятся наиболее древние псалмы. Пс. 18 [17], например, представляет собой древний плач, написанный на архаичном иврите. Пс. 29 [28] не менее древен: это гимн, который мог быть заимствован из ханаанского оригинала. Таким образом, можно предположить, что 1-я книга Псалтири – весьма древнее собрание псалмов. Среди этих псалмов плач – преобладающий тип. Вспомним, что Пс. 1 и 2 не следует включать в первую книгу, потому что, как мы уже говорили в первой лекции, они были добавлены в Псалтирь на более позднем этапе, чтобы служить в качестве введения. Первоначально 1-я книга могла состоять из Пс. 3-41 [3-40]. Из этих 39 псалмов 32 – плачи. Исключение составляют Пс. 8, 15 [14], 19 [18], 23 [22], 24 [23], 29 [28] и 33 [32], и даже некоторые из этих исключений стоят ближе к форме плача, чем мы обычно себе представляем.
 
Рассмотрим типичный плач и посмотрим, что мы можем узнать об этом типе псалмов:
 
Пс. 13 [12] (Синодальный перевод):
 
1 Начальнику хора. Псалом Давида.
 
2 Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня?
 
3 Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моем день [и ночь]? Доколе врагу моему возноситься надо мною?
 
4 Призри, услышь меня, Господи Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я [сном] смертным;
 
5 да не скажет враг мой: «я одолел его».
Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь.
 
6 Я же уповаю на милость Твою;
сердце мое возрадуется о спасении Твоем;
воспою Господу, облагодетельствовавшему меня.
 
  Сначала рассмотрим структуру этого псалма. Он состоит из трёх частей, в каждой из которых два длинных стиха. Стихи 1-2 формулируют проблему: псалмопевец чувствует, что он пренебрежён или даже оставлен Богом. Стихи 3-4 выражают прошение: псалмопевец умоляет Бога заговорить с ним, обратить на него внимания, снова быть с ним. Наконец, стихи 5-6 – это обещание: псалмопевец выражает уверенность, что Бог будет помнить его и обещает славить Бога в песне. Отметим, что эта трёхчастная композиция подкрепляется тремя случаями употребления божественного имени («Яхвэ») в псалме. Использование имени Бога здесь не случайно: поэт делает это сознательно и с большой осторожностью.
 
Мы видим, что псалмопевец, написавший это стихотворение, оказался в каком-то трудном положении. Мы должны это предполагать, иначе стихотворение не имеет смысла. Трудно определить это положение в точности. Заболел ли он опасной для жизни болезнью? Упоминание темноты глаз в ст. 4 делает это предположение вероятным.
 
С другой стороны, речь о «враге» подсказывает, что псалмопевец стал объектом ненависти, несправедливости или преследования. Конечно, «врагом» может быть и смерть (мифологический образ могучего, подобного богу врага), что подтверждает мысль о физической болезни. Такая неопределённость по поводу ситуации, в которой оказался жалобщик, очень характерна для псалма-плача. Обычно не представляется возможным определить затруднительное положение поэта с точностью. Отнюдь не будучи недостатком, такая неопределенность, тем не менее, стала одной из причин, по которой псалмы-плачи оказались столь востребованными на протяжении веков: их можно применить к любым человеческим страданиям. Однако страдание является sine qua non (необходимым условием); действительно, можно сказать, что весь смысл псалма-плача – дать страдающему голос, язык, средство выражения своей боли и муки. Как отличается этот подход к страданию от взгляда, что страдающий должен держать свою боль в себе, не говорить о ней, терпеть ее героически, стоически, незаинтересованно! Нет ничего более далёкого от духа Псалтири. Псалмы-плачи дают нам право на крик и жалобу.
 
С другой стороны, псалмы-плачи не толкают нас к тому, чтобы вопить о своих страданиях изо всех сил, в хаосе эмоций. Они дают нам возможность упорядочить наши эмоции – образец, стандарт. Они предоставляют возможность выражать хаотические эмоции способом, который сам не хаотичен, но последователен и структурирован. В этом гениальность псалмов-плачей: они дают нам возможность говорить о наших страданиях, разочарованиях, печалях в виде песни – честной, трогательной, достойной песни. Плачи – это блюз Псалтири. Вы слышали блюз? Вот это и есть то, что звучит в Псалтири. Царь Давид поет блюз!
 
И спешу добавить: богословский блюз, так как псалмы-плачи – не языческие или светские песни, это сознательно богословские песни. Это песни о Боге, они обращены к Богу и имеют дело с фундаментальной проблемой Бога. Что же это за проблема? Эта проблема – отсутствие Бога! Мы можем сформулировать ее так: если Бог существует и любит нас, то почему это не так очевидно? Почему кажется, что во многих ситуациях Бог отсутствует? Это не только библейский или христианский вопрос, этот вопрос общечеловечен. В нашу научную эпоху, конечно, можно ответить атеистически: Бог кажется отсутствующим, потому что Его нет, существует только космический случай, порождающий всё остальное, в равной степени случайное. Но это не ответ псалмов. Псалмы свидетельствуют о всеобщем Ты, Господе всего бытия, основании и цели всего сущего. Тем не менее, псалмы-плачи предельно искренни в том, что верующие часто не ощущают присутствия Бога, даже когда они ищут его. Ещё более, чем даже эта искренность, удивительно то, что верующие в Бога не всегда ответственны за утрату чувства присутствия Бога. Напротив, во многих псалмах-плачах Сам Бог несет ответственность за бедствия верующих, потому что по непостижимым причинам Он отнял Своё присутствие от них, отвернулся от них, бросил их.
 
Вернемся к первым двум стихам Пс. 13 [12]. Послушаем, что говорит об этих стихах Вальтер Брюггеман, ведущий американский исследователь псалмов:
 
«Это заявления, которые описывают ситуацию потери ориентации и решительно возлагают вину на Яхвэ. Они не ищут информацию, но обвиняют Яхвэ – Он виноват в несчастьях… Говорящий ни на мгновение не допускает мысли, что несчастье происходит по [его собственной] вине или из-за неудачи. Причина несчастья – в безответственном отсутствии Яхвэ, что воспринимается не только как нечто печальное, но и как измена завету».
Walter Brueggemann, The Message of the Psalms: A Theological Commentary,
Minneapolis, 1984, pp. 58-59.
 
Я понимаю, что ставить здесь точку горделиво и нечестиво, даже богохульно. Но я полагаю, что Брюггеман прав. В Пс. 13 [12] нет ничего, что показывало бы, что псалмопевец признаёт какой-либо свой промах. Более того, псалмопевец, кажется, не думает, что он может что-либо сделать для исправления ситуации. Только Яхвэ может спасти положение, исцелив больного или избавив его от врага. В этот момент Псалмопевец действительно обещает что-то сделать: он обещает радоваться спасению, которое дарует ему Яхвэ, и славить Его в песне. Но до тех пор псалмопевцу не остаётся ничего делать, кроме как плакать и жаловаться.
 
Межличностная динамика между псалмопевцем и Яхвэ в Пс 13 [12] вообще характерна для псалмов-плачей, и в этом одна из причин того, почему благочестивые читатели псалмов часто чувствуют себя неуютно с псалмами-плачами. Благочестивые верующие хотят «приукрасить» плачи, притупить острые края этой риторики, даже вырезать некоторые стихи, опуская их или не обращая на них внимания. Но библейский текст упрям – упрямо реалистичен, упрямо честен, на удивление беспечен в своем оскорблении чувств благочестивых верующих. Этот же реализм проявляется в проклятиях, которые псалмопевец изрыгает на своих «врагов». В этом ещё одна причина, почему Псалтирь проблематична для благочестивых людей. Благочестивые христиане научены своим Спасителем благословлять и прощать своих врагов. Что делать христианину с проклятиями в Псалтири? Как понять их? Можем ли мы отождествить себя с голосами, которые их высказывают? Пс. 109 [108], например, во многом состоит из молитвы, чтобы Бог унизил и уничтожил человека, который преследует псалмопевца. Псалмопевец просит Бога, чтобы дети его врага стали сиротами, его жена – вдовой, и так далее. Такие мстительные мысли обычны для псалмов-плачей.
 
Жалобы и проклятия – конечно, не единственное, что есть в псалмах-плачах. Большинство плачей оканчиваются нотой надежды и благодарности. Но надо быть осторожным при истолковании этой особенности псалмов. Вернёмся к трёхчастной структуре Пс 13 [12]: постановка проблемы, прошение, обещание. Это основная схема жанра плача, но обычно она варьируется. Многие плачи опускают постановку проблемы и начинают сразу с прошения, иногда намекая на проблему позже. В некоторых плачах отсутствует в конце выражение надежды или благодарности. Прошение же присутствует всегда, так что его можно назвать характерной чертой жанра плача. Самый трудный вопрос по поводу структуры псалмов-плачей касается логики перехода от прошения к обещанию (обещание петь, благодарить, хвалить Яхвэ и т.д.). Во многих псалмах обещание исполняется в самом псалме, когда псалмопевец утверждает в конце, что Бог уже ответил на его прошение. Переход к хорошему настроению, как правило, внезапен, почему он и может поразить читателя своей произвольностью или непоследовательностью. Рассмотрим Пс. 6, например:
 
Пс. 6 (Синодальный перевод):
 
1 Начальнику хора. На восьмиструнном. Псалом Давида.
 
2 Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня.
 
3 Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены; 4 и душа моя сильно потрясена; Ты же, Господи, доколе?
 
5 Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, 6 ибо в смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя?
 
7 Утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою.
 
8 Иссохло от печали око мое, обветшало от всех врагов моих.
 
9 Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, 10 услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою.
 
11 Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно.
 
В ст. 1-8 псалмопевец высказывается в тоне беспросветного мрака. Невообразимо, чтобы его спасение было близко. Но в ст. 9-11 он вдруг утверждает, что он спасён, что Бог услышал его жалобу. Внезапные сдвиги такого рода обычны в псалмах-плачах. В самом деле, образец, который мы видим в Пс. 6, – один из самых распространённых: отчаянное прошение сменяется столь же сильным выражением надежды или благодарности, без всякого указания того, как псалмопевец перешёл из точки А в точку Б.
 
Были предложены различные объяснения этого сдвига. Например, можно объяснить его как риторический приём: страдающий поэт воображает своё избавление как уже совершившееся и описывает его таковым, чтобы вызвать или ускорить его осуществление. Другая теория объясняет этот сдвиг связью с древним израильским обрядом. Представим себе просителя – человека, страдающего от физической или духовной болезни, – который приходит в храм помолиться Яхвэ об избавлении. Проситель излагает свою проблему и высказывает прошение к Яхвэ в присутствии священника. Священник, выступая от имени Божества, утверждает Божественное намерение оказать ему милость, после чего проситель выказывает радость, воспевая Богу в духе благодарения. Либо же благодарственная часть псалма могла появиться после второго посещения храма, когда проситель, теперь уже исцелённый или избавленный от своего бедствия, благодарит за освобождение, которое и на самом деле произошло. Словом, псалмы-плачи могут быть записью ритуальных действий. Согласно этой теории, связующее звено между плачем и благодарением – священник, или обряд, но голос священника, прозвучавший на территории храма, в псалме отсутствует.
 
Эта священническая интерпретация структуры псалмов-плачей кажется ещё более вероятной, когда мы обращаемся к псалмам, посвящённым исповеданию и отпущению грехов. Это тоже псалмы-плачи, но особого типа. Мы уже отмечали, что во многих псалмах-плачах ответственность за тяжёлое положение страдающего автора не возлагается на него самого. Однако некоторые псалмы-плачи всё же возлагают её на верующего, усматривая причину его страданий в его грехах. Плачи такого рода называются «покаянными» псалмами. В них верующий исповедует свои грехи, выражает раскаяние и умоляет Бога простить его и возродить к жизни. Все структурные и риторические особенности псалмов-плачей характерны и для покаянных псалмов, в том числе внезапный сдвиг от плача к радости, так что теория священнического слова (слова прощения) как связующего фактора оказывается привлекательной интерпретацией.
 
В истории Церкви семь псалмов традиционно считаются покаянными: 6, 32 [31], 36 [35], 51 [50], 102 [101], 130 [129], 143 [142], хотя есть и другие псалмы, вполне допускающие такую интерпретацию. Рассмотрим два из них.  Во-первых, Пс. 130 [129]:
 
Пc. 130 [129] (Синодальный перевод):
 
1 Из глубины взываю к Тебе, Господи.
 
2 Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих.
 
3 Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, – Господи! кто устоит?
 
4 Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою.
 
5 Надеюсь на Господа, надеется душа моя; на слово Его уповаю.
 
6 Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра, более, нежели стражи – утра.
 
7 Да уповает Израиль на Господа, ибо у Господа милость и многое у Него избавление, 8 и Он избавит Израиля от всех беззаконий его.
 
Этот псалом, как и многие плачи, начинается с прошения – автор просит у Бога внимания к себе. Но, как показывают ст. 3-4, псалмопевец признаёт причиной своего бедствия грехи – по-видимому, свои грехи, – а источник его уверенности заключается в его убеждении, что «у Тебя прощение» – Яхвэ, его Бог, есть Божество, прощающее грехи.
 
Смена ракурса от личного опыта говорящего к опыту народа Израиля в конце псалма (ст. 7-8) ставит интересный вопрос об идентичности псалмопевца. Является ли псалмопевец частным лицом, чья забота – лишь его собственные грехи? Если так, то почему он обращается к более общему вопросу о грехах Израиля в целом, Израиля как народа? Одно из возможных объяснений состоит в том, что псалмопевец Пс. 130 – не только частное лицо, но и общественное, кто может обращаться ко всему народу Израиля и говорить от его имени. Но кто бы это мог быть? Очевидно, царь Израиля. Во многих псалмах-плачах мы сможем добиться более четкого понимания динамики плача, если распознаем, что жалобщик – на самом деле израильский царь, то есть человек, который может говорить не только от себя, но и от имени всего народа Израиля. Дахуд утверждает, что Пс. 130 [129] похож по своей лексике и риторике на Пс. 86 [85], где, как он считает, царственная идентичность жалобщика ещё яснее (Mitchell Dahood, Psalms III: 101-150, New York, 1970, pp. 234-235). Но есть учёные, относящие Пс. 130 [129] ко времени после Вавилонского плена, а в этом случае псалмопевец не мог быть царём. Можно также прочитать прошение, которым начинается Пс. 130 [129], как молитву рядового человека. Вот как объясняет ее Брюггеманн:
 
«Этот псалом – горестный вопль никого ниоткуда. Этот вопль проникает за небесную завесу! . . . Более того, Господь внимает ему и растроган просителем. В момент беседы между Господом и «малейшим» возникает новый тип общности, новая связь между престолом [Яхвэ в небесах] и самым дном».
Walter Brueggemann, The Message of the Psalms, Minneapolis, 1984, pp. 104-105.
 
В самом известном из всех покаянных псалмов, Пс. 51 [50], царственная идентичность поэта предполагается в традиционном надписании псалма: «Псалом Давида, когда приходил к нему пророк Нафан, после того, как Давид вошел к Вирсавии». Связь этого псалма с пресловутым грехом Давида ярко вписывает этот псалом в историю Израиля. Правда, мы не можем принимать идентификацию автора псалма с Давидом за чистую монету, если только не предположим, что стихи 20-21 добавлены к тексту позднее. Упоминание в ст. 20 восстановления стен Иерусалима относит этот псалом к послевавилонскому времени. Тем не менее, традиционная атрибуция псалма Давиду имеет глубокий богословский смысл, сглаживая различие между царем и простолюдином и подчеркивая ответственность каждого человека перед Богом. Поразительное заявление в ст. 7 («Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя») усиливает всеобщий характер этого псалма: все человеческие существа призываются оплакивать свои грехи, исповедать свои грехи и искать Божьего прощения. Язык Пс. 51 [50] даёт нам красноречивое средство выражать всё это.
 
Позвольте поделиться с вами красноречивым выражением покаяния, которое вдохновлено этим псалмом. Это музыкальный пример: музыкальная медитация на Пс. 51 [50], стих 4: «Всецело отмой меня от вины моей, и от греха моего очисти меня!» (перевод С. С. Аверинцева). Композитор Георг Фридрих Гендель написал вокальный дуэт на этот стих, дуэт, который является составной частью «Гимнов Чандоса» (“Chandos Anthems”), серии сочинений Генделя 1717-1718 годов для голоса с оркестром. Третий гимн написан на Пс. 51 [50]. Вот дуэт в сопровождении оркестра на ст. 4: “Wash me thoroughly from my wickedness, and cleanse me from my sin!” («Всецело отмой меня от вины моей, и от греха моего очисти меня!», перевод С. С. Аверинцева). <Звучит музыка>
 
Рассмотрим ещё один псалом, прежде чем перейти к некоторым богословским выводам. Обращаю ваше внимание на Пс. 101 [100]. Читая этот псалом в Синодальном и большинстве других современных переводов, мы не сразу распознаем в нем псалом-плач. Совершенно очевидно, что автор псалма – царь, так как в противном случае упоминание об уничтожении нечестивых и изгнании беззаконных из Божьего града (Иерусалима) не имели бы смысла. Но псалом в целом, как представляется, состоит из ряда обещаний, которые царь даёт Богу; царь клянётся, что он будет поступать справедливо в своём доме и во всём своём царстве. Однако здесь есть интересная проблема перевода; от того, как она решается, может зависеть смысл псалма. Еврейские глаголы, начиная со стиха 2b («Буду ходить в непорочности...») до конца псалма стоят в грамматической форме (называемой имперфектом), которая, как правило, переводится на индоевропейские языки (русский и английский) в будущем времени. Но в определенных контекстах эта глагольная форма употребляется и в рассказе о прошлых событиях. Теперь я спрашиваю: что произойдет, если мы изменим будущее время в Пс. 101 [100] на прошедшее? Мы вдруг поймём, что это – псалом-плач! Решающий момент в псалме – ст. 2, где псалмопевец спрашивает: «Когда ты придёшь ко мне?» В Синодальном переводе местоимение «ты» относится к «пути», но это потому, что переводчик не понял, что перед нами – плач. На самом деле «ты» относится к Богу, то есть должно быть написано с большой буквы: «Ты». Псалмопевец спрашивает Бога, когда Божество придёт к нему, посетит его, явит Свою милость к нему. Всё, что царь заявляет после этого вопроса, является жалобой: он настаивает на том, что он уже сделал всё, что праведный царь должен делать, однако Бог ещё не явил милость и благоволение.
 
Теперь, если вы последуете за моим аргументом далее (заимствую этот аргумент у Дахуда, Psalms III: 101-150, New York, 1970, pp. 2-3), вы обнаружите нечто в равной степени интересное: Септуагинта (греческий перевод еврейской Библии, сделанный еврейскими переводчиками в III веке до нашей эры) действительно перевела еврейские глаголы Пс. 101 [100] греческим прошедшим временем, и славянские переводчики Библии последовали за ней, так как в Православии, как известно, Септуагинта всегда была канонической версией Ветхого Завета. Синодальный перевод отличается от Септуагинты, потому что синодальные переводчики следовали за протестантскими переводчиками Ветхого Завета. Это не обязательно плохо, так как протестантские переводчики были пионерами еврейской филологии Нового времени. Римско-католическим и православным учёным в этом смысле далеко до протестантов. Но еврейская филология продолжает развиваться, и наше понимание древнееврейского языка отнюдь не совершенно, хотя мы знаем о нём гораздо больше, чем знали до того, как протестантские исследователи приступили к его изучению. В случае Пс. 101 [100], однако, мы имеем пример того, как недавние учёные филологи подтвердили древнее чтение текста, который учёные филологи предыдущих поколений «исправили», но неверно!
 
Но позвольте мне завершить лекцию не филологией, а богословием. Какой основной богословский принцип функционирует в псалмах-плачах? Этот принцип следующий: плач об отсутствии Бога сам по себе есть заявление о вере в Бога. Почему? Потому что он показывает, что когда Бог не присутствует, мы тоскуем по Нему! Если бы у нас не было веры в Бога, если бы мы Им не интересовались, не стремились к Богу, мы бы не оплакивали Его отсутствие. Но псалмопевец оплакивает отсутствие Бога. Таким образом, псалмы-плачи свидетельствуют о вере псалмопевца и о нашей собственной вере в Бога – в той мере, в какой мы отождествляем себя с псалмопевцем и повторяем его молитву. Я думаю, вы видите здесь логику. А если так, то вы можете увидеть и связь между псалмами-плачами и центральной темой нашего Летнего богословского института этого года: свидетельство. Псалмы-плачи – это тексты свидетельства; в самом деле, это первоначальные поэтические свидетельства нашей богословской традиции, и в этом смысле они могут рассматриваться как образец или модель свидетельства. Они учат всю общину верных – как Израиля, так и Церкви – превращать боль, страдания, несчастья, пребывание на дне, в глубине – в акт веры и в песнь веры. Это – высочайшее достижение, практически не имеющее аналогов в истории религии.
 
Вся традиция свидетельства о Боге на дне – традиция, связывающая воедино всех исповедников и мучеников веры в грандиозном общении веры – начинается с псалмов-плачей. В таком случае не случайно, что псалмы-плачи – преобладающая в Псалтири поэтическая форма. На первый взгляд, псалмы-плачи могут показаться лишенными веры, они могут шокировать и оскорблять чувства благочестивого читателя. Но это просто показывает, насколько глубоко псалмы-плачи схватывают иронию и трагедию человеческого существования. Эти в высшей степени эмоциональные стихи – стихи, полные разочарования, гнева, скепсиса, усталости – суть акты веры. Не сентиментальной веры, не веры времен процветания, не той веры, которая просто – синоним «успеха» своего рода, но веры, которая охватывает всё человеческое существование и преображает его в свете богочеловеческих уз. Только на фоне плача мы можем правильно оценить утверждение этих уз в знакомых словах из Пс. 23 [22]:
 
Пс. 23 [22]  (пер. Аверинцева):
 
1 Господь — мой Пастырь, и нет мне нужды:
 
2 на  пажитях  щедрых  пасет  Он  меня,
к водопоям покоя ведет Он меня,
 
3 обновляет  душу  мою,
пути  правды  открывает  Он  мне,  —
ради  имени  Своего.
 
4 Если  в  низине,  где  смерти  тень,
ляжет  мой  путь,
не  убоюся  зла!
Ты — со мною,
жезл Твой и посох Твой
защитят  меня.
 
5 Ты  устроил  мне  пир
у  гонителей  моих  на  виду,
умастил  елеем  главу  мою,
и  полна  чаша  моя.
 
6 Так!  благость  и  милость  провожают  меня
во все дни жизни моей,
и  несчетные  дни  мне  пребывать
в Господнем дому!
 
Весь этот псалом вращается вокруг одного местоимения, стоящего точно посередине псалма (ст. 4): «Ты» (attāh на иврите). Трансцендентное-но-присутствущее Ты – Бог, Яхвэ, Господь – главный ориентир для всей Книги Псалмов и вообще для всего человеческого существования, как его понимает Библия. Но эта с трудом добытая истина не упала с неба. Человек начинает жить на дне, или в глубине: именно там мы должны искать Бога, и там Бог ищет нас. Псалмы-плачи, взывающие «из глубины», красноречиво свидетельствуют об этой истине.

 

 

Прикрепленный файлРазмер
загрузить как doc122.5 кб
загрузить как pdf234.75 кб

Поиск
Вход в систему
"Успенские чтения"

banner

banner